Я помню чудное мгновенье – ах, ах, ах!
В пустыне мрачной я влачился в кандалах
И шестикрылый серафим ногою в пах
Как мимолётное виденье бил вразмах

Одну я помню, сказку эту, лишь одну:
Всё ходит-ходит по цепи злой кот-Баюн,
И на обломках самовластья кот-Баюн,
И мальчики кровавые в глазах – всё он!

Мой дядя самых честных правил…кот-Баюн!
Татьяна, милая Татьяна…кот-Баюн!
Любви, надежды, тихой славы…кот-Баюн!
И жизнь, и слёзы и несчастный гамаюн.

Ещё ты дремлешь, друг прелестный, всё ты спишь.
Я памятник воздвиг, а ты лежишь, храпишь.
Голубка дряхлая моя, куда мы шли?
“Глаголом жги сердца людей!” – ты помнишь ли?

Я так желал её телосложенья,
но грех не допустил Творец:
она чихала, кашляла, хрипела от рожденья -
и потому пила чабрец.

А я простой художник и романтик,
уродства видеть не могу;
взял валенки, топор, ушанку, ватник
и жить ушёл в Сибирскую тайгу!

Застрекотал дождями некий осенний месяц,
И кто-то вышел в чёрном френче в печальный город.
Я наблюдал за этим Кем-то из подъезда
И тоже вышел, в чёрный френч облаченный новый.

Непроходимый лес людских рабодушных истин
Сплетался ветвями, что листья, к тому-же, имели,
Но мой и Его чёрный френч рыбовидно извилист -
И мы проплывали, коряги минуя и мели.

Остановился Кто-то, ветер колышет полы,
Как-будто бы птица прощается, вдаль улетая.
Я тоже стою, но чувствую как проплывают
Под чёрными крыльями города серые волны.

Привет, Водохранилище Обское
однажды мне тут рожу не набили
не познакомился тут с девушкой
и в номер
её не привозил в автомобиле

не ел креветок и лангустов утром
не знал покоя на нудистском пляже
и не катался на бревне погнутом
и задницу не поцарапал даже…

люблю тебя, моя Сибирь
а ты меня Сибирь не очень
где мандарины и имбирь?
где какаду в лимонной роще?

ну ни мулатки ни кокоса
что за земля сплошной кедрач
один ответ на все вопросы
лежи на печке, жуй калач

а где-то киви колосится
и голый негр бьёт в бадью
а тут медведи и лисицы
и даже мамонтов тю-тю…

мне не надо тусоваться,
чтобы знать о своей крутизне.
я могу сам себе красоваться
и во внутренности
и вовне.

я могу сам себе похвалиться,
я могу себе песенку спеть -
я и белка себе и медведь,
я и дама себе, я и рыцарь!

Мало мы еблись с французом,
мало немцу били рыло,
так опять нас атакуют
вороги с других планет.

Вот сижу вчера на лавке,
пиво пью и наслаждаюсь,
а они подходят группой:
“Предъявите документ!”

Я в ответ им объясняю,
что Земля – заветный остров,
и не смеют, мол, пришельцы
мне мигалкой портить воздух,

а они не понимают -
что с них взять, инопланетных?
Штраф на сто рублей въебали -
не согласен я с засильем!

В кабинете, впечатавшись в кресло,
Морда красная обжиралась борщом.
Она хлюпала, хрюкала весело
И приказывала: “Ещё-о-о-о!”

А в приёмной скелетики ёжились
И сконфуженно ожидали во тьме,
Чтоб отдать кабинетной той роже
Плоть, соскобленную с костей…

мы грузили погремушки
я алкал их взглядом стылым
так тоска по детству мучит
так на свете всё обрыдло

хоть прям тут же пеленайся
и хватай зубами соску,
верещи: “Си-ся-си-ся-си.”,
то-есть – “Дайте, быстро, сиську!”

Парижский осенний негр
пишет письмо другу-егерю,
нюхая сладкий урюк:
“Друг егерь,
как сладок урюк.
Он полон осенних сухих финтифлюх!..”

Парижский осенний негр
гуляет по улицам рыжим и пегим -
он чувственный медиум;

он чует
как ветер кочует
по полю опавших осенних поленьев

он плод проявленья
Господнего пенья
под ангельский бой-перестук

средь пакетов сюртук
всем абрекам абрек
Парижский осенний негр.